KOSMODEMYANSKAYA ZOYA ANATOLYEVNA

Признание в СССР и России

Очерк Петра Лидова «Таня», газета «Правда», 27 января 1942 года, фото Сергея Струнникова.

Использование образа Космодемьянской в Мьянме

В начале сентября 2016 года в Киеве неизвестные разрисовали и уронили памятник Космодемьянской, после чего он был отправлен на реставрацию.

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Космодемьянская.

Комсомольский билет Зои Космодемьянской

Первая женщина, удостоенная звания Героя Советского Союза (1942 год, посмертно) во время Великой Отечественной войны. Кавалер ордена Ленина (посмертно).

Боевое задание группы Зои Космодемьянской было таково: «сжечь 10 населённых пунктов: Анашкино, Грибцово, Петрищево, Усадково, Ильятино, Грачёво, Пушкино, Михайловское, Бугайлово, Коровино. Срок выполнения — неделя». Имелся в виду приказ Ставки Верховного Главнокомандования № 428 от 17 ноября 1941 года о сожжении населённых пунктов на оккупированной врагами территории.

Космодемьянская успела исполнить только часть боевого приказа, организовав поджог трёх домов. Во время второй попытки поджога староста деревни Семён Агафонович Свиридов поднял тревогу, и Космодемьянская была арестована. После захвата в плен её пытали и казнили через повешение. Перед казнью Космодемьянская произнесла легендарную речь, призывая жителей села бороться с нацистами и не бояться смерти в этой борьбе.

Зоя Космодемьянская стала одним из символов героизма советского народа в Великой Отечественной войне, её образ отражён в художественной литературе, публицистике, кинематографе, живописи, монументальном искусстве, музейных экспозициях.

• Народная героиня. ( Сб. материалов о Зое Космодемьянской) — М., 1943.
• Успенский В. Д. Зоя Космодемьянская («Жизнь замечательных людей. Малая серия». Выпуск 1.). — М.: Молодая гвардия, 1989.
• Успенский В. Д. Можайское направление — М.: Молодая гвардия, 1978.

Детство и юность

Фотография Зои для комсомольского билета

В 1933 году Анатолий Космодемьянский умер после операции, Зоя и её младший брат Александр остались на руках матери.

В 1939 году у Космодемьянской произошёл конфликт с одноклассниками, по свидетельствам близких, на следующей почве: Космодемьянская была избрана комсомольским группоргом класса и сразу же предложила, чтобы одноклассники взяли на себя общественную нагрузку — после школы заниматься с неграмотными. Это предложение было принято, но затем ученики стали уклоняться от взятых на себя обязанностей, а так как Космодемьянская продолжала настаивать и стыдить их — не переизбрали её группоргом. После этого Космодемьянская отдалилась от одноклассников. В своих воспоминаниях одноклассник Зои В. И. Белокунь писал:

Для выполнения задания диверсантам выдали бутылки с зажигательной смесью и сухой паёк на 5 дней.

Плен, пытки и казнь

Казнь Зои Космодемьянской

По показаниям свидетелей, в избиениях Космодемьянской участвовали А. В. Смирнова и Ф. В. Солина, дома которых были сожжены в предыдущую ночь. За это впоследствии они были осуждены по статье 193 Уголовного кодекса РСФСР за коллаборационизм и расстреляны.

Место казни окружали десятеро конных с саблями наголо. Вокруг стояли больше сотни немецких солдат и несколько офицеров. Местным жителям было приказано собраться и присутствовать при казни, но их пришло немного, а некоторые, придя и постояв, потихоньку разошлись по домам, чтобы не быть свидетелями страшного зрелища.

Под спущенной с перекладины петлёй были поставлены один на другой два ящика из-под макарон. Татьяну приподняли, поставили на ящик и накинули на шею петлю. Один из офицеров стал наводить на виселицу объектив своего «кодака»: немцы — любители фотографировать казни и экзекуции. Комендант сделал солдатам, выполнявшим обязанность палачей, знак обождать.

Татьяна воспользовалась этим и, обращаясь к колхозницам и колхозникам, крикнула громким и чистым голосом:

— Эй, товарищи! Чего смотрите невесело? Будьте смелее, боритесь, бейте немцев, жгите, травите!

Стоявший рядом немец замахнулся и хотел то ли ударить её, то ли зажать ей рот, но она оттолкнула его руку и продолжала:

Фотограф снял виселицу издали и вблизи и теперь пристраивался, чтобы сфотографировать её сбоку. Палачи беспокойно поглядывали на коменданта, и тот крикнул фотографу:

— Скорее же!

Тогда Татьяна повернулась в сторону коменданта и, обращаясь к нему и к немецким солдатам, продолжала:

Русские люди, стоявшие на площади, плакали. Иные отвернулись, чтобы не видеть того, что должно сейчас произойти.
Палач потянул верёвку, и петля сдавила Танино горло. Но она обеими руками раздвинула петлю, приподнялась на носках и крикнула, напрягая силы:

— Прощайте, товарищи! Боритесь, не бойтесь! С нами Сталин! Сталин придёт!

• Почтовая марка СССР, 1942.
• Почтовый конверт СССР, 1975.
• Почтовый конверт СССР, 1978.
• Почтовый конверт СССР, 1983.

Монета Банка России — Серия: Герои Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Зоя Космодемьянская

Мемориальная доска на здании МЭИ (Красноказарменная, 14).

В честь Зои Космодемьянской названо множество объектов.

Глава 1

Картина, использованная на обложке книги «Царь Алексей Михайлович и Патриарх Никон». Художник И. Г. Машков.

Соловецкий остров Анзер отделен от других островов широким морским проливом. Шумит, гудит лесная дубрава. Качаются на ветру высокие корабельные сосны и мохнатые ели. Глядятся они и никак не могут наглядеться в небесную синеву и зеркальные глади озёр.

По утрам влажный туман медленно стелется над Белым морем, будто нехотя приоткрывая взору и острова, и отливающую металлом темную воду пролива Великой Салмы. Туман окутывает мягким плотным покрывалом тайгу, в глубине которой, выбиваясь из-под замшелых камней, журчат родники и колышутся на полянах травы: ромашки, васильки, медуницы, иван-чай, зверобой. В глухих медвежьих углах хоронятся вязкие болота и звериные тропы, стелются на поваленных деревьях мягким ковром густые лишайники.

Над студеным морем, сливающимся на горизонте с прозрачным небом, над коричневыми, светло-желтыми и зеленовато-черными галечными отмелями, сбегающими вниз пологими берегами, отчаянно кричат чайки, потревоженные ленивыми движениями тюленей, и лосями, пришедшим на водопой.

Август тысяча шестьсот тридцать пятого года выдался на островах студеным и ветреным.

Ранним утром два человека вышли из тайги и спустились с заросшего кустами обрыва на берег. Их медленные осторожные движения, грязная одежда, измученные лица и потухшие глаза говорили о том, что они идут издалека и очень устали.

– Пришли, Пимен? – спросил один и с надеждой посмотрел на другого.

Спросившего человека звали Никон. Когда-то в миру он носил имя Никита Минин и происходил родом из села Вельдеманова Нижегородского уезда.

Весь его нескладный облик – огромный рост, широкие угловатые плечи и худые вытянутые руки – говорил о большой физической силе и выносливости. Потрепанная ряса выдавала в нем служителя церкви. Под суконным черным колпачком виднелась густая, со свинцовой проседью грива спутанных волос. На вытянутом и изможденном лице под густыми бровями мрачным огнем горели жгучие черные глаза. Сухие обветренные губы потрескались до крови.

– Добрались, – утвердительно кивнул головой его спутник и добавил, – побудь здесь, а я поищу лодку.

Скинув мешок и перемотав мокрые онучи, Пимен полез на обрыв. Этот человек был местный помор. Широкое и скуластое лицо его могло показаться простодушным и глуповатым, если бы не настороженный и ускользающий взгляд, который он не задерживал надолго на лице своего товарища.

Никон нашел его на солеварне возле Архангельска, куда зашел в поисках проводника. И хотя внешний вид помора не внушал доверия, он его нанял.

Оставшись один, Никон присел на валун и стащил сапоги. С облегчением погрузил ноги в обжигающую ледяную воду и глянул вперед. Серо-коричневые волны с шумными всплесками набегали на горящие ступни, освежая и успокаивая боль. Усталость давала о себе знать. Мысли его путались, голова отяжелела и клонилась всё ниже и ниже.

Незаметно он задремал. Однако спал недолго, очнулся, как от толчка. Огляделся и обнаружил, что Пимен исчез. Исчез и его мешок, валявшийся неподалеку.

Никон вскочил и срывающимся голосом выкрикнул в густой серо-молочный туман:

На мгновение замер, напряженно прислушиваясь. Но только вода равнодушно плескалась у его ног.

– Пимен! – снова выкрикнул он.

И теперь в его крике прозвучала мольба человека, попавшего в беду. Одинокий крик вспугнул чайку, лениво бродящую у кромки воды, и она с тревожным пронзительным криком взмыла вверх. Как будто насмехаясь над ним, где-то в лесу отозвалась какая-то птица.

Никон взбежал на обрыв и окинул взором открывшееся перед ним безлюдное пространство: бесстрастное море, берег и шумящую тайгу. Внимание его привлекли густые заросли кустарника и низкорослые деревья, к которым пошел проводник. И он бросился туда в надежде отыскать его следы, но ничего не нашел.

Увидел темно-вишневые гроздья боярышника и стал торопливо и жадно обрывать их и есть. Ягоды горчили, оставляя неприятный и вяжущий привкус во рту, но ему было все равно.

Утолив голод, он спустился на берег и, схватив свой мешок, судорожно вытряхнул его содержимое на землю. И сразу же обнаружил, что исчезли кресало и сухари.

Физически он не страдал, с детства привык преодолевать голод, холод и боль. И с упрямством, достойным первопроходца, целенаправленно двигался к Архангельску.

Когда ранней весной после смерти троих своих детей он вдруг объявил жене о намерении уйти в скит на Север, та упала перед ним на колени и поползла за ним, цепляясь за ноги и одежду, и воя по нему, как по покойнику. А он, не желая слушать ее стонов и причитаний, а больше стремясь избавиться от саднящего чувства вины перед ней и ответственности, отвернулся и молча вышел из избы. У него, мужика, не дрогнула душа, когда принял решение уйти от нее теперь, после тяжелой зимы, когда опустели все закрома, сенники и погреба, а они все скитались, как перекати поле, большой семьей по монастырям, и ему нужно бы приниматься за работу, срубить новую избу, вспахать и возделать землю под огороды, посеять семена и рожь. Ведь весна сулит возрождение жизни.

В течение нескольких дней и ночей он настойчиво убеждал жену смириться и самой уйти в монастырь. Вначале она горько плакала и возражала. Тогда он перестал с ней разговаривать. А когда она принималась снова упрашивать, коротко отвечал:

– Уйди в монастырь.

Вскоре она замолчала. И теперь часто просто сидела неподвижно на лавке, вытянув длинные худые руки на коленях и уставившись в одну точку.

Освободившись от всего, что связывало его с мирской жизнью, он собрал котомку, попрощался с хозяевами и направился пешим ходом на север. Ночевал, где придется: в чистом поле, в скирде сена, под хозяйской телегой, на лавке возле чужого сарая.

В пути заставлял себя без ропота и гнева переносить лишения. А когда ему это удавалось, гордился собой. Он убеждал себя, а потом и сам в это страстно поверил, что поступает так только из любви к Богу. Но это было не так. Искренне и страстно желая доказать себе, что способен перенести ещё большие испытания, которые сам же и изберет, он не сознавал, что этим ищет не кротости и смирения Божьей воле, а только ещё больше подогревает собственную гордыню. И по этой причине сомнения продолжали ещё больше терзать его, лишая сна и покоя.

И вот он здесь на берегу Белого моря.

Отогнав мучительные размышления, он ещё долго и неподвижно стоял, бездумно вглядываясь в колеблющийся над морем туман.

В густой пелене раздался неожиданный громкий всплеск – играла рыба. Он вздрогнул. Этот живой звук заставил его опомниться и собраться с духом.

Сложив вещи, он крепко завязал на мешке веревку и отбросил его в сторону. Опустился на колени и долго, истово молился. Закончив, поднялся и размашистыми шагами направился обратно, в сторону материка.

К полудню, когда солнце начало припекать, он вышел к стоящей на лесной опушке ветхой часовенке, за которой виднелась потемневшая от времени избушка. С правой стороны в овражке поблескивало под неяркими лучами солнца небольшое озерко, вокруг которого светло-зеленым ожерельем хороводились молоденькие березки и елочки.

Незнакомый старец в льняной, болтающейся на худом теле рубахе копался на огороде возле избушки.

– Помогай тебе Боже, отец, – сказал ему Никон.

Старец выпрямил спину, прищурил выцветшие глаза и улыбнулся:

– И тебе бог в помощь, голубь. Долго же ты шел к нам. Я знал, что ты к нам придешь.

– Откуда? – удивился Никон.

– Звать-то тебя, как?

– А меня Феодосий. Тебя, поди, Пимен сюда вел, да и оставил на полпути?

– Да. Плохой оказался человек. Не понимаю, почему он так поступил, – сказал Никон, поражаясь, откуда старцу известно, что с ним случилось.

Вздохнув, Феодосий вытер лоб льняной тряпицей и, нагнувшись, продолжил работать.

– Я помогу, отец, где взять лопату? – спросил Никон.

– В сарае, милок.

Вдвоем они быстро перекопали весь огород. Пока счищали с моркови и со свеклы землю, из кельи вышел маленький и седой старец Афанасий. Он был бос. Маленькая высохшая голова тряслась от слабости. Подойдя, он остановился перед Никоном и с ласковой улыбкой заглянул ему в лицо.

– А я слышу – люди разговаривают. Вот вышел посмотреть, кто пришел. Спасибо, что навестил нас, голубчик. А мы тут одни живем. Ты откуда идешь?

– Хочу к Елеазару на Анзер.

– А может, ты от суда бежишь? – полюбопытствовал Феодосий.

Старцы сочувственно переглянулись.

Никон расспрашивал Феодосия об Елеазаре, о жизни в скиту. Феодосий давно не видел людей и охотно рассказывал.

– Я бы к Елеазару уже завтра поплыл, только лодки нет, – посетовал Никон.

– А ты нашу возьми.

– Спасибо, отец. Да ведь у меня с собой ничего, кроме каноника нет. Все деньги Пимену отдал.

– Нам ничего не надо. Нас огород и лес кормят. Будешь на острове, отслужи панихиду во здравие, – успокоил его старец. – Как доберешься, лодку оставь возле часовни на мысе Кеньга. Местные рыбаки её знают. Они и привезут её обратно.

Подкрепившись супом из репы, горячей ржаной лепешкой и свежими огурцами, запив козьим молоком – у старцев водились коза, куры и утки – Никон спустился к озеру. Осмотрел лодку и хорошенько просмолил щели.

На следующее утро, поблагодарив старцев и поклонившись, он перевязал грудь пеньковой веревкой, и как бурлак поволок лодку за собой по земле. Только теперь добирался уже не медвежьими тропами, какими до этого вёл его Пимен, а широкой просекой, которую ему указали сердобольные старцы.

К полудню он вновь очутился на знакомом берегу.

Ветер переменил направление и усилился. Море сделалось беспокойным, волны с шумом нахлестывали на разбросанные камни. Никон поежился от холода.

Решив подождать, пока море успокоится, он привязал лодку к валуну и углубился в лес. Наломав веток, елового лапника и широких листьев папоротника, он соорудил на поляне шалаш. С помощью кресала разжег костер и заварил кипяток. Утолив голод ржаными лепешками – угощением старцев, запил отваром из черничных и брусничных листьев и, укрывшись от комаров и мошки пустым мешком, заснул как убитый в мягких еловых лапах.

На рассвете проснулся от того, что холодный дождь мочил ему ноги и руки. Вода просачивалась через дыры в шалаше. Верхушки озябших деревьев, скрипя, качались над ним и глухо шумели.

Ожесточенно обругав непогоду, Никон рывком встал и почувствовал, как в затекших ногах и руках по жилам острыми иглами побежала и запульсировала разогнавшаяся кровь. Он содрогнулся от охватившего его озноба. Усталые тело и душа изнемогали, страдая от пронизывающего сырого ветра, холода и изнурительного нервного напряжения. Мокрая холодная одежда облепляла озябшее тело. Судорожно схватив мешок, он бросился к берегу.

От непрерывного моросящего дождя всё пространство вокруг опять было грязно-серым, гнетущим. А беспокойное море, качающееся в туманной мгле, подавляло безысходностью. С тревожными всплесками волны набегали на берег и откатывались прочь, оставляя после себя грязную беловатую пену.

Оставаться и ждать, пока закончится дождь и улучшится погода, показалось ему невыносимым. Лихорадочное волнение, терзающее его последние дни, достигло своего апогея и настойчиво гнало вперед.

Дрожа от озноба, Никон неуверенно шагнул в ледяную воду. Сел в лодку, оттолкнулся и поплыл. Со жгучей тревогой вглядывался он в обступивший его со всех сторон дождливый туман, страстно желая предугадать, что ждет впереди.

* * *

Ранним утром преподобного Елеазара разбудил неровный и дробный стук о дверной косяк. Разлепив воспаленные от долгих ночных бдений глаза, он привычным взором обвел закопченные стены, маленькое слюдяное окошечко, проверяя, взошло ли солнце. Но наступающий день был также ненастен и хмур, как и вчерашний. Моросил надоевший дождь.

Елеазар перевел взгляд на распахнутую дверь и на фоне серого мокрого неба увидел нескладную огромную фигуру человека в черной монашеской рясе.

Старец опустил с остывшей печи худые босые ноги. Перекрестился дрожащей рукой на строгий лик Спасителя в красном углу. Поправил подрясник и, подойдя к человеку, спросил:

– Я Никон, – глухо ответил человек и сглотнул. Кадык судорожно дернулся на его худой и вытянутой шее. – Пусти меня в избу, праведник. Издалека иду, – пояснил он и снял с головы мокрый колпачок. Продрогший измученный облик незнакомца говорил, что он не лжет.

Елеазар посторонился. Войдя в келью, незнакомец первым делом отыскал глазами иконы и широко взмахнув рукой, истово перекрестился.

– Устал, поди, с дороги-то? – спросил вежливо старец и вгляделся в пламенеющие внутренним огнем глаза незнакомца. И вдруг содрогнулся от того, что в них увидел. Тревожно забилось сердце.

– А чего же, садись, – разрешил Елеазар.

Старец взял со стола ковшик и пошёл к бочке с водой у двери.

Никон присел. Положил грязный мешок на пол и задвинул ногой под лавку. Опустил усталую голову на грудь и замер.

Старец вернулся и подал ему ковш. Но незнакомец уже спал. Грудь его мерно вздымалась, растрепанная черноволосая с проседью голова клонилась все ниже и ниже. Он бы упал, но старец бережно прислонил его спиной к стене. Постоял, внимательно разглядывая спящего. Потом подошел к иконостасу и встал на колени. Пока молился, гость спал.

Старец вышел наружу. В дождевом тумане сбоку расплывались очертания часовни Николая Чудотворца. Огород был за кельей. Туда Елеазар и пошел, глухо бормоча молитву. С трудом вытащил из воды, покрывшей землю, репу и брюкву для супа. Вернулся и застал своего гостя стоящим перед иконостасом и разглядывающим лики святых.

Услышав скрип половиц, тот оглянулся:

Елеазар молча кивнул, положил мешок у печи и тоже подошел к иконостасу. Опустился на колени и стал класть земные поклоны. К нему присоединился и Никон.

Закончив, старец подошел к печи. Загремел заслонкой, поленом разгреб золу и прочистил устье от сажи. Повернулся к молчаливо сидящему на лавке Никону и сказал, вытерев дрожащей ладонью бледное мокрое лицо:

– Мало дров. Хорошо бы ещё принести.

От внезапно охватившей слабости его прошиб пот. Никон рывком поднялся.

– Где топор, отец?

– В сарае, там и телега, – махнул рукой Елеазар.

Спустя время Никон вернулся с дровами, сложил их аккуратно возле печи. И они спустились к морю ставить сеть.

Дождь прекратился. Выглянуло робкое солнце, посеребрив море. Вода у Троицкой губы была прозрачной и ледяной. Стаи мелких шустрых рыбешек резвились у ног – казалось, сунь руку и сразу поймаешь. Но рыбки в руки не давались, стремительно разлетались в разные стороны.

Поставив сеть, они вернулись в келью. Пока старец отдыхал на печи, Никон сходил в тайгу и принес корзину мха. Законопатил широкие щели в стенах и возле дверного косяка. Вышел во двор и стал колоть дрова. Сложил рядом с сараем высокой аккуратной горкой. Потом связал несколько веников и повесил для просушки на тын. Пока сидел и щипал лучину для розжига печи, из кельи вышел старец. Одобрительно кивнул, поглядев на дрова и сохнущие веники. Сказал, что пойдет в церковь и ушел. Его долго не было. И Никон пошел следом за ним.

На Троицком подворье первой стояла часовня Николая Чудотворца. Сверху на него из-под ската крыши строго и пронзительно взглянул темный лик святителя. Перекрестившись и уняв сердцебиение, Никон вошел внутрь.

В пронизанной насквозь неяркими и косыми солнечными лучами горнице никого не было. Пахло плесенью, сырым деревом и морем. Посередине на аналое лежали икона и требник, а у стены возвышалось такое же темное, как старое дерево, распятие. Никон приблизился. Под ногами жалобно заскрипели рассохшиеся половицы. Поклонившись, он поцеловал край иконы, крест, встал на колени и помолился. Потом вышел из часовни и направился в сторону виднеющейся на пригорке белой каменной церкви с разбросанными вокруг неё деревянными строениями.

На лавке у входа в церковь грелся на солнышке человек в вылинявшей рубахе, лаптях и лохматой шапке на голове.

– Здравствуй, брат, – сказал Никон, подойдя к нему.

– Здравствуй. Ты, поди, архиерея ищешь?

– Его, а где он?

Человек кивком указал на вход.

– Там. Что-то раньше я тебя в наших краях и не видел. Давно ли к нам пожаловал?

– Сегодня. А ты здесь работаешь?

– Да. Нас тут трое. Еще есть сторож, колесник и повар.

– Не густо. Справляетесь?

– А монахи где живут?

– Да везде по острову. Летом в своих кельях живут. А зимой к нам сюда в каменные хоромы перебираются. По воскресеньям тоже приходят, литургию слушать. Скоро сам с ними познакомишься.

Никон согласно кивнул и развернулся, вступив на крыльцо. Но человек снова окликнул его.

– А я, как узнал, что ты пришел, баню сразу затопил. Может, сходишь, побалуешь себя с дороги? – Он глядел на Никона заботливыми и любящими глазами.

– Елеазар дозволяет в баню ходить?

– Дозволяет. У нас на севере без бани нельзя.

– Спасибо, схожу. Прости, не спросил сразу, как тебя звать-то? – улыбнулся Никон.

– Салмов Петр. Я здесь и плотник, и сторож, и сапожник, и рыболов. Меня с Соловков прислали в помощь. Старцам одним не управиться, – добавил он.

Никон вошел внутрь и сразу же увидел Елеазара, стоящего на коленях перед сверкающим позолотой величественным иконостасом. Никон вгляделся в спокойные строгие лики, грозно выступающие из темноты, окруженные мерцающим венцом горящих свечей. По спине его проскользнул знакомый холодок восторга и благоговения перед могуществом изображенных ликов и кистью художника. Перекрестившись, он встал на колени возле Елеазара и тоже начал молиться, крестясь и устремляя исступленный горящий взор к Спасителю, а затем с размаху падая лбом на выщербленный каменный пол.

Когда они вышли наружу, Салмова уже не было. Внизу слышался ровный стук топора.

Солнце скрылось за тучи. Снова нудно заморосил мелкий дождь.

К вечеру дождь прекратился. Небо очистилось от сизых и рваных туч, но ненадолго. Короткий световой день неуловимо и быстро догорал. И надвигающиеся с моря грозные черные сумерки стремительно захватывали в плен небесный простор.

Ужинали втроем уже в темноте. Ночь была безлунной. Где-то вдалеке, под крутым обрывом, глухо шумело и тяжело, раздраженно ворочалось невидимое море. Из черной мглы на сидящих у костра людей тянуло студеным холодом и сыростью.

После ужина, сославшись, что утром рано вставать, Салмов ушел, оставив их одних.

От костра в разные стороны разлетались красные и желтые искры. Над головами людей жужжали назойливая мошка и комары.

«Может, это от того, что я не один сегодня вечерю?» – подумал Елеазар, радуясь, что в теле его воцарились тишина и покой.

Он горестно вздохнул и закрыл лицо широкой костлявой ладонью. А когда отнял руку, в глазах у него блестели слезы.

Тонкие сухие губы старца зашевелились: он читал заупокойную молитву. Закончив, положил руку на плечо Никона.

– Настрадался ты, милый человек. А ты поплачь, поплачь, голубчик. Не стесняйся меня. Глядишь, и душе твоей станет легче. Уж я-то знаю, – кротко и тихо добавил, сочувственно глядя на опущенную черноволосую голову страдальца.

– В чем же вина, брат? – мягко спросил Елеазар.

– А в том, что детей не уберег от смерти, – глухо выдавил Никон.

Никон вскинул голову, доверчиво посмотрел на Елеазара.

– Послушалась? – спросил старец.

– А я и подвиг, – с гордостью и вызовом подтвердил Никон.

Елеазар печально вздохнул. Он молчал, и Никон продолжил:

– В молодости был со мной один удивительный случай. Возвращался я как-то раз с товарищем из одного села, и пришлось нам заночевать в чистом поле. Ночь стояла, как и сейчас – тихая, ясная. Товарищ мой быстро заснул, а я все никак не мог сомкнуть глаз, и любовался небом и рассыпанными по нему звездами. И вдруг не знаю отчего, а только сердце мое почему-то возликовало. Поворачиваю я голову и вижу – сидит неподалеку на траве седой старец и листает страницы Псалтири. И вид у него такой светлый, как будто сошел он с древней иконы: ласковый взгляд, серьезное и сосредоточенное лицо. Заметил он, что я на него гляжу с изумлением и ласково заговорил со мной, стал расспрашивать, как я здесь очутился, куда идем. Я ответил, и он предсказал, что меня ждет впереди. И в конце сказал, что я должен идти на север на острова и там жить среди отшельников, – Никон перевел взволнованное дыхание и умолк.

– Чудно! Так и сказал? – подивился старец.

– Так и сказал, истинно говорю, – повторил Никон.

– А дальше-то что было? – спросил Елеазар.

– А я вот что думаю, это меня Господь так испытывает на прочность, и посылает тяжелые испытания, – неожиданно вскинув голову, воскликнул Никон, – как будто ждут меня впереди столь великие дела, что сам великий государь окажет мне милость, – благоговейным срывающимся голосом пробормотал Никон и поднял палец кверху, как будто грозно повелевая. Черные глаза его загорелись неукротимым внутренним огнем.

Старец поразился. Его напугала и смутила неприкрытая горячая страстность в голосе Никона. Откуда в сидящем рядом с ним незнакомом человеке такая искренняя убежденность и вера в собственное высокое предназначение? Но он не услышал главного: не было в Никоне знакомого Елеазару кроткого духа и тихой покорности, столь привычных для людей, смирившихся с превратностями своей судьбы и тяжелыми лишениями и твердо избравших тяжелую жизнь отшельника. Напротив, рядом сидел человек с сильным, непокорным и гордым характером.

– Что же ты замолчал, брат? – осторожно спросил он его.

– Ты от мирских тягостей и лишений бежишь, а здесь тебя другие тягости ждут, – заметил старец.

– Здесь тягости физические, я их не боюсь, – убежденно промолвил Никон.

Но Елеазар с сомнением покачал головой и спросил:

– Готов ли ты умерщвлять свое тело беспрерывным голодом и постом, ночными бдениями, готов ли носить на голом теле жесткую колючую власяницу, а пищу добывать в тайге на охоте? Готов ли навсегда посвятить свою жизнь смиренному служению в монашеской одинокой келье, не ропща на Него за крест, который сам выбрал и будешь нести? А главное – готов ли ты во всем руководствоваться Его волей? Готов ли усмирить гордыню свою, жажду власти, сребролюбие, стать покорным и добрым послушником? Не всякий на это готов. А ты?! Не обманешь ли ты Его, меня и себя?

Никон вздрогнул и поспешно кивнул.

– Готов и ничего не желаю более. Яви милость, позволь остаться возле тебя и стать твоим учеником и послушником, – попросил он.

«Откуда ему известно?» – с благоговейным ужасом подумал Никон, и душа его похолодела.

– Почему ты так говоришь? Откуда знаешь? – дрожащим голосом спросил он.

– От Него, – спокойно и уверенно произнес Елеазар. И Никон понял: тот знает и видит его насквозь.

– Не гоню. Оставайся, – разрешил Елеазар.

– Спасибо, отец, – взволнованно промолвил Никон. Глаза его повлажнели, и он с надеждой взглянул на старца.

– Что ты, что ты! О чем толкуешь? Я никому зла не желаю! – в смятении вскочил Никон и весь аж, затрясся. – Да откуда же тебе известно, что я стану патриархом?

– Известно, – отрезал старец, и испытующе взглянул на Никона. – А ты сам? Разве не желаешь патриарший сан получить?

Сразу не найдя, что ответить, Никон неуверенно пожал плечами и в смущении отвел глаза.

Никон первым прервал молчание.

– Пища у нас скудная. Что сами раздобудем, то и едим. Дни и ночи проходят в молитвах, постах и уроках. Братья живут в своих кельях далеко друг от друга одинокими затворниками, не докучают друг другу пустыми разговорами, сторонятся. А зимой перебираемся все в общие жилые хоромы при церкви. Так и коротаем студеную пору. Пока построишь жилье, можешь пожить у меня.

– Спасибо, – ответил Никон, и вновь глаза его полыхнули из-под насупленных бровей мятежным и неукротимым огнем. Елеазар вздрогнул.

На следующий день Елеазар отвел Никона к старцу Даниилу. Его келья располагалась в полутора верстах от монастырского подворья. Старец давно болел. И теперь смиренно лежал на скамье с закрытыми глазами и сложив руки крестом на груди и приготовившись помирать.

Когда Никон следом за Елеазаром протиснулся внутрь кельи, он увидел в углу на лавке сидящих старцев Кирилла и Феофила.

В изножье больного сидел невысокий и седенький старичок, похожий на высохшую щепку, со сморщенным маленьким личиком и реденькой бородкой. Это был старец Амвросий. Завидев гостей, он энергично вскочил и подошел к вошедшим. С любопытством оглядев Никона, он перекрестил его крошечной ладошкой и зачастил:

– Никон я, – сказал ему Никон. А встретив доверчивый и простодушный взгляд Амвросия, в невольном смущенье отвел свой взор. На него глядели глаза старика с душой ребенка, чистой и ясной, как слюдяное стеклышко на весеннем солнце.

Постсоветская пресса о Космодемьянской

Читал я лекцию в Бразилии перед обществом психологов. Тему они задали такую: «Технология разрушения образов в ходе перестройки». Я рассказывал факты, приводил выдержки из газет. А смысл слушатели понимали лучше меня. Особенно их заинтересовала кампания по дискредитации Зои Космодемьянской. Мне задали удивительно точные вопросы о том, кто была Зоя, какая у ней была семья, как она выглядела, в чём была суть её подвига. А потом объяснили, почему именно её образ надо было испоганить — ведь имелось множество других героинь. А дело в том, что она была мученицей, не имевшей в момент смерти утешения от воинского успеха (как, скажем, Лиза Чайкина). И народное сознание, независимо от официальной пропаганды, именно её выбрало и включило в пантеон святых мучеников. И её образ, отделившись от реальной биографии, стал служить одной из опор самосознания нашего народа.

На страницах газеты «Аргументы и факты» в номере N38 (сентябрь 1991 года) в статье под заголовком «Уточнения к канонической версии» писатель А. Жовтис пересказал то, что он услышал однажды от уже покойного на тот момент писателя Николая Ивановича Анова (Иванова).

Писатель Н. И. Анов, задумав однажды написать повесть или роман о Зое Космодемьянской, поехал в Петрищево, где он прошелся по деревне, и попытался поговорить о судьбе партизанки с местными жителями, однако те от беседы под разными предлогами уклонялись. И лишь некая учительница, взяв с Анова «клятву», что всё сказанное останется строго между ними, рассказала следующее:

Было выдвинуто также предположение, что на самом деле подвиг якобы совершила не Космодемьянская, а другая комсомолка-диверсантка — Лиля Азолина.

В № 43 газеты «Аргументы и факты» за 1991 год в рубрике «Обратная связь» под общим названием «Возвращаясь к напечатанному. Зоя Космодемьянская: Героиня или символ?» в качестве ответа читателей на ранее напечатанную заметку писателя А. Жовтиса «Уточнения к канонической версии» («АиФ» № 38, 1991 год), где автор подвергал ревизии некоторые обстоятельства ареста Космодемьянской, были написаны следующие отклики:

Подтвердить или опровергнуть эту версию может только криминалистическая экспертиза, которой долго и безуспешно добиваются товарищи Лили.

Е. Сенявская, Институт истории России АН СССР.

Расскажу вам, что я слышал примерно в 1958 г. от жителя д. Петрищево. Девушка эта шла из леса, замёрзла и подойдя к сараю, где были 2-3 немецкие лошади, решила отдохнуть. Часовой немец поймал её и привёл в хату. Хозяйка поняла одно — это партизанка. Назвалась она Таней. Потом её куда-то увели. Наутро узнали, что её допрашивали с большими пытками, водили по деревне босую и раздетую по морозу и повесили.

Бои в Петрищеве не шли. Немцы ушли. Через некоторое время в деревню приехала комиссия и с ними 10 женщин. Выкопали Таню. Никто в трупе не определил своей дочери, её снова закопали. В газетах тех времён появились фотографии издевательств над Таней. Наконец, за подвиг девушке посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. Вскоре после этого указа приехала комиссия с другими женщинами. Вторично вытащили из могилы Таню. Началось чудо-представление. Каждая женщина в Тане опознавала свою дочь. Слёзы, причитания по погибшей. А потом, на удивление всех жителей деревни, драка за право признать погибшую своей дочерью. Побоище было страшное. Всех разогнала длинная и худая женщина, впоследствии оказавшаяся Космодемьянской. Так Таня стала Зоей.

В. Леонидов, Москва.

Перед войной в 1938—1939 гг. 14-летняя девочка по имени Зоя Космодемьянская неоднократно находилась на обследовании в Ведущем научно-методическом центре детской психиатрии и лежала в стационаре в детском отделении больницы им. Кащенко. У неё подозревали шизофрению. Сразу после войны в архив нашей больницы пришли два человека и изъяли историю болезни Космодемьянской.

Ведущий врач Научно-методического центра детской психиатрии А. Мельникова, С. Юрьева и Н. Касмельсон

Позднее информация о болезни часто появлялась в других газетах, но иных свидетельств, либо документальных подтверждений подозрений на шизофрению, в статьях не упоминалось. В последующих публикациях газеты, ссылавшиеся на «Аргументы и факты», часто опускали слово «подозревали».

Версия о подозрении на шизофрению оспаривается. Так, Надежда Арабкина в статье «Крестный путь Зои», опубликованной в газете «Московский комсомолец», писала:

Версия о предательстве Василия Клубкова

— Как меня только сдали офицеру, я проявил трусость и рассказал, что нас всего пришло трое, назвав имена Крайнева и Космодемьянской. Офицер отдал на немецком языке какое-то приказание немецким солдатам, они быстро вышли из дома и через несколько минут привели Зою Космодемьянскую. Задержали ли они Крайнева, я не знаю.

— Вы присутствовали при допросе Космодемьянской?

— Да, присутствовал. Офицер у неё спросил, как она поджигала деревню. Она ответила, что она деревню не поджигала. После этого офицер начал избивать Зою и требовал показаний, но она дать таковые категорически отказалась. Я в её присутствии показал офицеру, что это действительно Космодемьянская Зоя, которая вместе со мной прибыла в деревню для выполнения диверсионных актов, и что она подожгла южную окраину деревни. Космодемьянская и после этого на вопросы офицера не отвечала. Видя, что Зоя молчит, несколько офицеров раздели её догола и в течение 2—3 часов сильно избивали резиновыми палками, добиваясь показаний. Космодемьянская заявила офицерам: «Убейте меня, я вам ничего не расскажу». После чего её увели, и я её больше не видел.